Послесловие 

Виктор Шнейдер
11 октября 1971 - 6 января 2001

Постарайтесь, пожалуйста,
запомнить это имя...
Г. Певзнер, из некролога

Эта книга двадцатидевятилетнего поэта составлена не им самим: она выходит посмертно. 25 декабря 2000 г., спускаясь с горы на лыжах, он получил редкую и страшную черепную травму и умер, пролежав в коме тринадцать дней. Если есть хоть какое-то оправдание проклятой, недоброй традиции безвременной гибели поэтов, то лишь одно: после смерти у них почему-то больше шансов быть услышанными. Впрочем, Виктор Шнейдер имеет право на своих читателей вне зависимости от того, что его нет в живых.

Виктор - уроженец Пушкина, Царского Села, города поэтов. В семье ученого-биолога Мирона Ароновича Шнейдера - интеллигентной, дружной и любящей - он рос вместе со старшим братом Аликом. Гордился своим "внутриутробным туристским стажем": даже с маленькими детьми родители отправлялись в походы на катере. В школьные годы "фирменное" место встречи с одноклассниками - у Чесменской колонны в Екатерининском парке, куда можно добраться только на лодке.

Музыке Виктор учился недолго и гитару освоил сам. Все началось с желания петь любимые стихи (Шекспира, Киплинга), а в десятом классе (в 1987 г.) стали появляться и собственные тексты. Истоком для В. Шнейдера была бардовская песня; затем он вышел далеко за рамки этого жанра, но тем не менее сохранял верность ему всю жизнь, никогда не пытаясь смотреть на "первую любовь" свысока (а скептически настроенному другу-стихотворцу не раз советовал: если жанр тебе низок - так поднимай его до себя!). Стихи без музыки - и сначала белые - появились лишь двумя годами позже. Ну, а вначале пелось все: казалось - нельзя же просто читать людям стихи!

4 декабря 1987 г. на семью обрушился страшный удар - смерть отца.

"Потеря" - это когда ты
лишился только чего-то,
а тут разрушился мир.

В тот год пришло время выбирать профессию, и вслед за отцом и братом Виктор избрал биологию, поступив в Технологический институт на факультет биотехнологии. Проведенные в России студенческие годы, и особенно последний из них, 1991-й, - это не только пресловутый гранит науки и блуждания по лесам и болотам Ленинградской области. В это время В. Шнейдер, сперва лишь поющий под гитару любимец собственной дружеской компании, становится членом КСП "Двенадцать коллегий", начинает выступать на концертах этого клуба, записывает первую в жизни (и предпоследнюю) студийную кассету. Вместе с однокурсником Кириллом Гречишкиным он пробует свои силы в прозе (молодые авторы веселятся, делая самих себя, друзей и знакомых героями повести с многозначительным названием "Акынская песня"). С успехом участвует в бардовских слетах в Череповце, Хибинах, Осколе. Поездка на Грушинский фестиваль 1991 г. сорвалась из-за институтской сессии. От мысли заниматься литературой профессионально Виктор был тогда далек, к биологии же относился серьезно, и именно возможность выйти на простор мировой науки стала для него одной из основных причин эмиграции.

Уезжал я как биолог, а поэта насильно, против его воли увозил с собой. Теперь биолог у поэта разве батрак, который кормит (и очень, очень нерадивый!), и стоила ли игра свеч, становится вопросом. Так что то, что я никогда не вернусь, вероятно, и вправду всего лишь дань потраченным - не зря же! - усилиям. (Из письма от 13 марта 1999.)

29 декабря 1991 г. с мамой (позже приехали бабушка с дедушкой, а брат к тому времени был сотрудником Бостонского университета) В. Шнейдер уезжает на постоянное местожительство в Германию.

Об эмиграции Виктор много писал сам - остается отослать читателей к его собственным строкам. Преодолев первые трудности и выучив язык, с 1993 по 1998 г. он изучал микробиологию в Геттингенском университете. Песни, стихи (которых теперь больше, чем песен), рассказы, повести, переводы, пародии, публицистика... В 1994 г. в Харькове выходит усилиями друзей, практически без участия автора, тоненький сборник "Отсюда, где Запад сошелся клином" - единственная прижизненная книга поэта, если не считать двуязычного издания стихов Г. Тэнцера с переводами В. Шнейдера "Hier und anderswo / Здесь и где-то" (СПб.: "Всемирная литература", 1999). Публикации в литературных альманахах русской Германии ("Остров", "Зеркало загадок", "Родная речь", "Литературный европеец") положили начало, как шутил сам Виктор, его "широкой известности в узких кругах" - в "провинции Deutschland". Молодого автора приглашают выступать в русских клубах с концертами: сперва в Трире, где поселилась его семья, затем во Франкфурте-на-Майне, Касселе, Мюнхене, Штутгарте, Берлине. Однажды он даже читает публичную лекцию - об Акиве Бар-Йосефе (собранный материал - побочный продукт работы над повестью, так и не написанной). Летом 1995 г. Виктор дал концерт, будучи в гостях у брата в Бостоне, и сделал еще одну - последнюю - студийную запись.

Отдушиной и вожделенной средой общения с единомышленниками стал для В. Шнейдера возникший в 1997 г. франкфуртский КСП, ежемесячные заседания которого он, хотя жил в другом городе - в Геттингене, старался не пропускать. Примерно в то же время Виктор получил и освоил доступ к компьютерным сетям, в результате чего смог, во-первых, утолять информационный голод и всласть беседовать о литературе с друзьями по переписке, а во-вторых - публиковаться в Интернете (в частности, в "Лавке языков", в "Библиотеке Мошкова", на сайте КСП в Германии) и участвовать в сетевых конкурсах (первое место за перевод стихов Тэнцера на конкурсе "Тенета" в 1998 г.). С 2000 г. В. Шнейдер - один из основателей и член редколлегии информационного дайджеста авторской песни "АП'острофф".

Намеченная россыпью фактов картина убаюкивает видимостью благополучия: как будто бы все затраченные усилия оправдали себя, жизнь в Германии наладилась, пришли и востребованность, и известность, Интернет помог преодолеть изоляцию. По окончании университета для учебы в докторантуре в 1999 г. нужно было перебраться в Мюнхен, и Виктор не с легким сердцем решился оставить привычную и вполне устраивающую среду (на пересечении путей из Трира в Геттинген), воспринимая переезд как еще одну эмиграцию, однако за единственный проведенный в столице Баварии год там не только сложился у него круг общения, но даже, как по волшебству, появился КСП. Удалось и повидать мир: не говоря о множестве городов Германии, В. Шнейдер побывал во Франции, Голландии, Люксембурге, Лихтенштейне, Дании, Греции, Чехии, США, Израиле, трижды приезжал на две-четыре недели в Россию.

Не забудем, однако, что ко многим путешествиям вынуждала ситуация противоестественная и мучительная для человека, у которого любовь к родным - одно из стержневых качеств личности: когда близкие оказались разбросаны по всему миру (США, Германия, Россия, Израиль) и самые насущные связи месяцами и годами поддерживались лишь благодаря письмам и телефонным разговорам.

Как я прямоугольным стал,
По форме пиcчего листа,
Кассеты, книжки, фото, -
Во мне пропало что-то...

Не забудем также, что местная известность и комплименты в кругах знакомых знакомых не заменяют и даже не приближают подлинного признания, а, пожалуй, лишь дают сильнее почувствовать его отсутствие: ведь в России В. Шнейдера не знали. А обратная сторона радости творчества - страшные периоды, когда "не пишется. Не думает писаться", и каждый раз не отгонишь подозрения, что это навсегда... Самодисциплинирующий принцип "Ни дня без строчки" был чужд Виктору - симптомы его вдохновения, судя по описанию, были вполне классическими:

...Что меня удивляет, так это наличие материалистов среди поэтов. Как может быть человек столь ненаблюдателен, чтобы из года в год не замечать, что в голову ему порой волнообразно приходят вещи, ни с его личным опытом, ни с обычным ходом мыслей за десять минут до и через десять минут после того не связанные? (Из письма от 23 октября 1997.)

Тяжело, когда вдохновение заставляет себя ждать, но, пожалуй, немногим лучше, когда "находит стих в неподходящий самый час", когда для творчества просто нет времени из-за повседневных обязанностей - например, из-за работы в лаборатории, нередко занимающей (отнимающей?) целые дни. Отношения с биологией в последние годы (защита дипломной работы в институте им. Макса Планка в Геттингене и начало работы в Мюнхенском университете) были непростыми, чтобы не сказать - конфликтными. Виктор спрашивал себя: зачем нужна творческая работа человеку, у которого достаточно творческое "хобби"?

Честно говоря, получаться и не может. <...> Чтобы двигаться куда-то в науке, нужно, конечно, не только в лаборатории, но и в свободное время - когда я, там, еду в автобусе, иду пешком, гуляю - крутить в голове какие-то полуфабрикаты, какое-то тесто статьи, прикидывать, как какие результаты можно оформить, обдумывать некие виды научного отчета - так же, как я на самом деле, когда иду, еду, стою и лежу, кручу в голове те куски, из которых потом получаются стихи и рассказы. (Из звукового письма от 4-5 февраля 1998.)

После первого года докторантуры (1999-2000) В. Шнейдер оставляет Мюнхенский университет и принимается искать новое место. Однако образовавшаяся пауза казалась благоприятной возможностью, чтобы навестить в Бостоне брата (коллегу, возглавившего к тому времени собственную фирму) и заодно поработать в его лаборатории. 26 октября 2000 г. Виктор улетает в США.

Последние месяцы, наверно, были счастливыми: ладилась работа по специальности, писался, кроме стихов и песен, роман, начатый в 1998 г. и затем надолго отложенный, был рядом брат. 9 декабря состоялся концерт В. Шнейдера в Чикаго, следующий - в Бостоне - был намечен на 21 января 2001 г. На рождественские праздники небольшой компанией отправились кататься на лыжах в Нью-Гемпшир, Виктор взял несколько уроков. Сложность трассы он старался выбирать по себе: считалось, что там, где произошла катастрофа, разбиться насмерть невозможно...

После гибели В. Шнейдера вдруг бросилось в глаза, как много он писал о смерти. Вероятно, отчасти этот эффект сродни иллюзии, что постоянно ушибаешься именно больным местом. И все же - таких строк действительно много, и некоторые из них звучат теперь как пророчества, мучительные в своей точности: "Первый снег 2000 года", "Такое чувство бывает нечасто..." (написанное на самом деле в годовщину смерти отца), "Визит к поэту":

Бессмертие поджидало невдалеке, И времени до него оставалось мало. 19 октября 2000

Конечно, как писала в некрологе Э. Войцеховская, "тема жизни и смерти есть главная поэтическая тема". И, в конце концов, одно пророчество без риска ошибиться может произнести каждый. Что до деталей...

Я снега не дождусь: при зное - гное лета - Утопят? Утоплюсь? Короче, кану в Лету...

В стихах В. Шнейдера можно найти и пулю ("Хорошо лежать в леске..."), и петлю ("Понедельник"), и нож ("Прошелся нож по шее..."), и яд ("Из жизни в жизнь"), и авиакатастрофу ("Упавший самолет"), и - известная друзьям шутка первых студенческих лет - КамАЗ ("Воскресенье", "О благодати", "10/25"). Предугадать то, что произошло, было невозможно: Виктор не занимался горнолыжным спортом.

Размышления о смерти особенно свойственны юным людям (и, видимо, на новом витке спирали - старым, но В. Шнейдеру не выпало дожить до старости) - а уже в мае 1998 г., работая над "Каплями датского короля", он признается:

Писать-то надо бы о смерти, а эта тема мне уже пару лет не так однозначно близка, как раньше.

Ясновидение художника не изливается ни потоками, ни ушатами, а рассеивается в его творениях мельчайшими проблесками, неясными и для самого автора. Оценить их как пророчества можно только post factum. Предугадал ли В. Шнейдер свою смерть?.. Осторожно, любители мистики, не рубите сплеча! Просто - читайте его стихи.

Легкость собственно версификации, способность складывать слова, наделяя их ритмом и рифмой, была присуща В. Шнейдеру в полной мере. Лишнее подтверждение тому - его экспромты-посвящения друзьям, многостраничные зарифмованные конспекты институтских лекций или "сбои" в переводах верлибров в сторону регулярного стиха. Однако он сам отлично сознавал, что этот дар - еще не искусство поэзии, подобно тому как один абсолютный слух не делает музыкантом. Переложив стихами "Сказку о трех находках" своего брата, он не считал себя даже соавтором, объясняя: "Я только зарифмовал". Тем не менее игра словами доставляет поэту столь очевидное удовольствие, что оно тут же передается и читателю:

Пускай чуть-чуть я сгущаю краски,
Но суть, что носит меня... А толку -
Только толика, и, толкуя
Об увиденных странах, стенах, каютах,
Человек улыбается - он ликует,
Биографию с географией спутав.

А если иной раз эта игра и становилась самоцелью, выходя за пределы отведенного ей места и угрожая красоте целого, то позже, в романе "Гам лет и улиц", В. Шнейдер с улыбкой отдает дань "грехам молодости" в автопародии:

Одним духом продекламировал всего своего "Отелло" - ей понравилось, особенно штучки вроде "под игом эго
Яго, дожимая дюжего дожа", хотя самого меня эта "дюжесть" уже смущала.

Что ценил в писателе сам Виктор? Вот как охарактеризован Олег Кошерский, alter ego автора в его творческой ипостаси, в повести "Ближнего твоего...":

Что бы он ни описывал - природу, лица, характеры, - во всем удается ему отыскать новые неожиданные черточки, все освещает он свежим, отстраненным взглядом человека, который этого не любит.

Оставим в стороне браваду всененавистничества: необходимость в ней постепенно отпала. Но смелость и свежесть взгляда, не замутняемого даже пристрастием, - это ли не сущность таланта? И творчество В. Шнейдера дарит новизну и свежесть. Не случайно один из его излюбленных приемов - "перевертыш", когда известный сюжет - будь то исторический, мифологический или литературный - в результате небольшого, казалось бы, смещения акцентов, внезапно преобразившись, застает врасплох, как фонтанчик-шутиха:

- И они поняли, что она принцесса! - до кошмарного бодрым голосом возвещает Малыш, уловив, наконец, с ликованием знакомую тему.
- Да нет же! Маркизы поняли как раз, что она никакая не принцесса, а просто невоспитанная капризная девчонка, которая вечно будет всем недовольна и на все жаловаться и, как мягко ей ни стели, будет подо всеми перинами и матрацами искать горошину. ("Сказки".)

И, отсмеявшись преображению знакомой истории, вдруг замечаешь, что предлагаемая версия событий, в сущности, не менее правдоподобна, чем привычная.

Та же свежесть взгляда сказывается в бесстрашной независимости отношения В. Шнейдера к классикам. Нет-нет, он далек от нигилизма и хамского удовольствия ниспровергать монументы. Но и постная торжественность - оглупляющее воздействие священного трепета - никогда им не завладевала. Скорее великие предшественники - те, после кого нельзя больше писать так, как если бы их не было, - для Виктора подобны близким людям, над которыми подчас не грех любя и посмеяться: право же, их авторитет от этого не ослабеет.

Любимый из любимых - В. Шекспир. В. Шнейдер утверждал, что, читая исследования, оспаривающие авторство его пьес, испытывал - пусть в ослабленной форме - чувства подкидыша, которому говорят, что отец и мать ему не родные. Виктор избрал кумиром Шекспира лет в двенадцать - в этом возрасте, пожалуй, мало кто способен на подобный выбор. С тех пор как в десятом классе он представил на олимпиаде по литературе "драматические обрывки "Мой Гамлет"" - будущие "Капли датского короля" ("Шекспир и сам черпал вдохновение у других, и нам не запретил"), работа над шекспировской темой продолжалась всю жизнь, став не менее узнаваемой "визитной карточкой" поэта, чем его ежегодные "Первые снега". С присущей ему самоиронией Виктор комментировал заглавие "Мой Гамлет":

Только в пятнадцать лет и можно выбрать тему, которая была бы столь банальна, с одной стороны, и столь амбициозна одновременно. Но теперь уже никуда не деться.

"Драматические обрывки" постепенно срастались в единое целое, которое пришлось назвать "полупьесой". В 1993 г., после шести лет работы, опасаясь, что опус становится все более неоднородным, В. Шнейдер попытался объявить "Моего Гамлета" пусть не законченным, но закрытым. Однако эта тема не отпускала его до самого конца, и он начал писать "Капли датского короля", драматическую поэму, задуманную как самостоятельное произведение, но в результате вобравшую в себя первоначальную полупьесу.

Здесь и там встречаются и другие следы страстного увлечения Шекспиром. Восьмистишие "Есть многое на свете, друг Горацио..." - рецензия на книгу И. Гилилова "Игра об Уильяме Шекспире", вновь ставящую под сомнение личность Великого Барда (теперь эти строки звучат как дружелюбно-насмешливое предупреждение В. Шнейдера его собственным биографам). Потомок шекспировских злодеев - симпатичный интриган и человеконенавистник Саня Фришберг, сквозной персонаж повестей и стихов, видимо, служивший автору своего рода мистером Хайдом (как иначе объяснить, что несмотря на постоянные заверения: "Как я всех ненавижу!" никто из знакомых Виктора никогда не сталкивался с проявлениями пресловутой мизантропии, а оплакивающие его друзья наперебой твердят о неотразимой доброте, чуткости и даже об исходившем от этого человека свете?..). Стремление - по словам В. Шнейдера - "прояснить позицию автора" (Шекспира) вылилось, помимо уже названного драматического опуса, в незаконченную серию эссе "Трагедия Гамлета, датского принца (размышления через четыреста лет после премьеры)", каждое из которых читается как детектив. Но для воплощения той насущной, глубинной внутренней связи - с автором ли, или с героем бессмертной трагедии, - которую нес в себе Виктор, в конце концов понадобился "Гам лет и улиц" - прерванный на середине роман.

Назовем, пожалуй, еще только два имени, особенно близких В. Шнейдеру: И. Бродский и М. Щербаков, - хотя, разумеется, можно было бы составить гораздо более длинный список любимых авторов человека, запойно читавшего с трехлетнего возраста, для которого литература была естественной "средой обитания". Его эрудиция в этой - и не только в этой - области поражала какой-то удивительной живостью, актуальностью, свежестью, словно любой факт Виктор воспринимал как нечто лично его касающееся. Именно поэтому багаж знаний никогда не был у него мертвым грузом, а, порождая самые неожиданные ассоциации, делал его блестящим собеседником - и автором. По этой же причине эрудиция и росла как снежный ком: В. Шнейдер смотрел на мир с искренним интересом.

Не в последнюю очередь ради языковой практики Виктор стал заниматься переводами (предсказуемое следствие смены страны) и, сетуя на то, что современная немецкая поэзия тяготеет к верлибрам - слишком "легкой добыче" для переводчика, вскоре обратился к стихам Г. Гейне. Выбор, конечно, не случаен: ироничная и лирическая муза Гейне очень близка В. Шнейдеру. Правда, он сам посмеивался над собой (не самонадеянность ли - переводить Гейне после Лермонтова или Тютчева?), однако считал не без оснований, что русскому дворянину XIX в. был внятен романтизм поэзии Гейне, определивший в итоге его облик в наших антологиях, но оставалась недоступной другая сторона личности немецкого поэта-еврея, вынужденного долгие годы провести вдали от родины. Переводы выполнены современным языком - и звучат поразительно актуально. Порой доходит и до озорства: В. Шнейдер утверждал, что оригинал знаменитой баллады о Лорелее позволяет ему по-новому поставить вопрос, кто виноват - колдунья-русалка или несоблюдение правил техники безопасности на воде?

А какой блеск, какой подарок его переводы с немецкого, начиная с класссического Гейне (нет, не классического! Такого Гейне - изящно-ироничного, абсолютно современного - я до Витиных переводов не знал!) и заканчивая ныне здравствующими Герхардом Тэнцером и Гансом Круппой! Это тот самый, представленный единичными вершинами от Маршака до Бродского тип поэтического перевода, когда создаются шедевры, оригиналу как минимум не уступающие!
(Г. Певзнер. Из некролога.)

Перечень авторов, вызвавших отклик у переводчика, внушителен: кроме Гейне, это И. В. Гете, Ф. Ницше, Б. Брехт, М. Фриш, Э. Яндл; наконец, целые сборники современных поэтов Г. Тэнцера и Г. Круппы. Закономерен интерес к таким знаковым фигурам в немецкой Liedermacherei - ближайшем аналоге российской авторской песни, - как Р. Май и В. Бирман.

Ему не раз случалось примеривать на себя другие времена. Но и тут способность воспринять актуальность иных веков почти как собственного приводит к тому, что всякая описываемая В. Шнейдером эпоха - все равно наша.

Акива ничему не учился, был неграмотным - и очень этим гордился. Всех ученых, всех мудрецов, грамотеев он считал выскочками, паразитами, бездельниками - и, в общем, не зная того сам, разделял мнение живших как раз в это время евангелистов. Ну, вы помните наверняка это постоянное словосочетание "фарисеи и книжники", "книжники и фарисеи": в самом слове чувствуется глубочайшее презрение этих рыбаков, пастухов, плотников - кем там были Христовы апостолы - к паршивым интеллигентам-книжникам. (Из лекции об Акиве.)

Его Олег Кошерский, сочиняющий повесть о юности Христа ("Ближнего твоего..."), едва ли мог бы воскликнуть, подобно булгаковскому Мастеру: "Как я все угадал!" - напротив, в декорациях, изображающих Египет 22-24 гг. н. э., развертываются сцены из жизни более чем узнаваемого общежития переселенцев, и в четных "евангельских" главах действует по прихоти автора такая же молодежная компания европейцев-интеллигентов, как в нечетных "современных". Того, кто стал бы искать у В. Шнейдера убедительности проникновения в менталитет иных эпох, ждет разочарование: он обнаружит Онегина, знакомого с психоанализом ("Письмо Онегина в деревню..."), Гамлета, рассуждающего о буддизме и футболе ("Капли датского короля"), или малыша-Иисуса, проводящего лето - хочется сказать "летние каникулы" - у бабушки с дедушкой ("Приговоренный шел вверх с крестом..."). Призыв "Пускай все спутается, перемешается", прозвучавший в самых ранних строках "Моего Гамлета", оказался программным: то и дело, замечая, что зазвучавшее привычно слово теряет смысл, поэт избавляет его от "коры хрестоматийности". Иной раз историческая картинка размывается и перетекает в нечто иное прямо на глазах, словно в кинокадре слюдяное окно оказалось линзой объектива ("Алхимик", "Апостол"). В других веках В. Шнейдер отмечает лишь не подлежащие изменению черты человеческой природы и говорит о них современным языком. Зато те времена, которые он успел прожить, узнаваемы сразу: например, 1990 г. ("за месяц до танков" в Тбилиси), оказавшийся в фокусе юношеской "Акынской песни". Более того, Йошка Бар-Йосеф из "Ближнего твоего..." - это с замечательной точностью выхваченный из толпы герой нашего времени с его хлынувшей в образовавшиеся пустоты мистикой и тягой к богоискательству. У каждого, вероятно, найдется по крайней мере один знакомый "Святой", пусть менее одаренный и обаятельный, но в повседневном общении столь же невыносимый.

"Гам лет и улиц" - последнее прозаическое произведение В. Шнейдера, которое сам он называл романом, но делил на пять актов. Гибель Виктора прервала работу на середине. Тем не менее роман демонстрирует такое зрелое, многократно возросшее со времени написания первой повести мастерство, а с другой стороны, так полно и блестяще подхватывает и - увы - завершает все ключевые для автора темы, что без его публикации трудно дать представление о творчестве В. Шнейдера.

Мир, в который Виктор помещает своих персонажей, соткан из нескольких пластов и практически сплошь литературен. Помимо прямых отсылок к шекспировскому "Гамлету", читатель очень скоро обнаружит другой ряд аллюзий: эпоха, последовавшая за революцией в России, заселена у В. Шнейдера не только реальными поэтами и писателями того времени (в романе упоминается более двадцати прославленных имен), но и их портретами и автопортретами, выведенными на страницах книг: Бессонов А. Толстого в "роли" Блока; чеховский Треплев (и Заречная в "роли" Комиссаржевской); Ю. Живаго; набоковские Ф. Годунов-Чердынцев (со своей квартирной хозяйкой фрау Стобой) и Сан Васильич Чернышевский (видимо, контаминация Александра Яковлевича Чернышевского и Георгия Ивановича Васильева)... Наконец, третий пласт: плоть и кровь ушедшей в прошлое эпохе В. Шнейдер придает, щедро используя семейные предания - и, конечно же, черпая то, что актуально в любое время, из собственной жизни. Неудивительно, что главному герою он дарит свои стихи, написанные до "Гама лет и улиц": этот прием применяется поэтами нередко. Героиня же снабжается творениями, сочиненными "под Ахматову" от имени не слишком одаренной подражательницы - поэтессы 10-х гг. XX в.

Невольно вспоминается эпизод повести Стругацких "Понедельник начинается в субботу" с изобретением машины для путешествий по описываемому времени: "Этот мир обладает своими весьма любопытными свойствами и закономерностями, и люди, населяющие его, тем более ярки, реальны и индивидуальны, чем более реально, страстно и правдиво описали их авторы соответствующих произведений".

На созданном таким образом фоне вполне органичен главный герой - Гамлет, родившийся на сей раз в зажиточной еврейской семье в начале XX в. Молодой поэт.

Некогда по поводу развернувшейся на сайте фан-клуба М. Щербакова дискуссии о том, всегда ли аллюзии нуждаются в расшифровке, В. Шнейдер писал:

Зачем же аллюзии, если не пытаться их понять? Но... в том и вопрос: стоит ли тому, кто распознал 60% цитат как что-то само собой разумеющееся (то есть не заметив, что он что-то там распознавал), 10% - нахмурив лоб и напрягши память, про 20% понял, что к чему-то тут отсылают, - раскрывать глаза на то, что он не узнал сам. Я думаю, да. Потому что те первые 60% у разных людей разные, а расширять свою эрудицию - это вообще похвально.

Итак, нас приглашают к игре. Но принять в ней участие и по-настоящему получить удовольствие от чтения романа невозможно, не освежив предварительно в памяти шекспировского "Гамлета". Имена действующих лиц у В. Шнейдера - по привычке, идущей еще от "Акынской песни" с ее системой прототипов, - тщательно продуманы. Фамилию главный герой получил, конечно, от Сани Фришберга, годящегося ему во внуки. С другой стороны, не исключена и отдаленная перекличка с названием замка Фреденсборг, который, как Виктор объясняет в "Каплях датского короля",

                                 возвел
поблизости от этого же места
принц Клавдий, королевский младший брат.

Что касается имени "Даня", вероятно, сыграла роль и рифмовка с тем же Саней, но главное не это. Не удалось подыскать еврейское имя, напоминающее "Гамлет", зато удалось намекнуть на титул "принц Датский". Друг детства героя Гилька (Гиляр Рувимыч) Розенштерн "прочитывается" легко. Правда, он такой искусный флейтист и кларнетист, что даже зарабатывает этим на жизнь, играя в ресторане, - между тем как Гильденстерн, один из его неразличимых прототипов, играть на флейте, как известно, не умел (акт III, сцена 2). Неспроста Розенштерн должен был, по замыслу автора, оказаться более удачливым в манипулировании главным героем... Уже не так просто узнать Романа Горячева (помните, носитель славного "римского" имени Горацио утверждает во 2-й сцене V акта, что он "больше древний римлянин, чем датчанин"?). Но если разгадать эту загадку, то становится понятнее и прозвище "Мейлах", которым Горячев награждает приятеля: в самом деле, как еще можно перевести на еврейский "мой принц"? Наконец, говоря об именах, не забудем и бедного Жорика.

Восхищает искусство, с каким В. Шнейдер лукаво вплетает в свой текст самые знаменитые цитаты из "Гамлета" - и в устах его героя, каждый раз по совсем другому поводу, они звучат ничуть не менее естественно, чем у Шекспира:

Так свою подлую осторожность смог списать я на заботу о Ней, на Ее решение. "Я ни на чем не настаиваю, но подумай хорошенько сам". Я и подумал. Увы - потому что чем больше размышляешь, тем трусливее становишься (~ акт III, сцена 2).

Но будь у нее сорок тысяч братьев, а не одни потенциальные ухажеры вокруг, ей бы жилось, подумал я, вольнее (~ акт V, сцена 1).

В немецкой литературе меня интересовало в ту пору вживания в новую страну, признаться, одно - новые слова. Не содержание, не красота формулировок, а только слова, слова, слова (~ акт II, сцена 2).

Эти намеки (как и появление тени отца, и учеба героя в Виттенберге), рискнем предположить, входят в пресловутые 60% всем известных цитат. Но все ли (особенно не читавшие эссе В. Шнейдера) обратили внимание, например, на Данино детское воспоминание об отце, который в гневе выбросил из саней какого-то поляка - в точности как Гамлет-старший (акт I, сцена 1)? Все ли поняли, почему Дане с возлюбленной облако казалось похожим не то на верблюда, не то на кита (Гамлет в разговоре с Полонием, впрочем, предлагал еще и хорька: акт III, сцена 2)? Все ли уловили отголосок расспросов Гамлета (акт IV, сцена 4) в разговоре с Горячевым о готовящейся войне в Шлезии ("Она стоит того? Клок сена")?.. Не исключено, что этим "гамлетовские" аллюзии в романе не исчерпываются, так что читатель может включиться в дальнейшие поиски.

Конечно, в задуманной литературной игре не обходится без анахронизмов. Больше всего их в языке героев: "на полном серьезе", "засыпаюсь", "не испытываю с этим никаких проблем", "маразматические теории", "никаких психологических барьеров", "сбагрить" - не звучит ли все это слишком современно для Серебряного века? Когда появились шкафы "хельга", с которыми необратимо связано в сознании их владельцев это женское имя, - неужели в 20-е гг.? Но, так или иначе, едва ли подобные неточности помешают кому-то при чтении романа - особенно при первом чтении. Не забудем к тому же, что на доскональную проверку реалий у В. Шнейдера просто не хватило времени...

Виктор не любил говорить о невоплощенных замыслах из некоего суеверного страха, видимо, знакомого большинству пишущих: "разболтаю - а потом не закончу". Однако о продолжении "Гама лет и улиц" он успел немного рассказать брату: Гилька Розенштерн (действуя по заданию НКВД в духе сменовеховской политики) убедит Даню возвратиться в Советскую Россию, где тот, чтобы избежать ареста, будет притворяться сумасшедшим. И долгожданная встреча с кузиной принесет влюбленному много непредвиденного... Однако мы знаем, что Даня Фришберг - в отличие от своего создателя - останется жив: "Каждая доведенная до конца автобиография по-своему радостна"...

Читать стихи В. Шнейдера легко; легкость, видимо, идет от бардовской (или пушкинской?) традиции. При этом Виктору не чужды эксперименты с формами, как поэтическими, так и музыкальными. Он пробует себя в жанре баллады, серенады, романса. Пишет классические сонеты английского образца (снова Шекспир!) - и придумывает "русский сонет", взяв за основу онегинское чередование строк. Посмеивается, что, удалив всего один слог из сапфической строфы, стал изобретателем нового, доселе неизвестного размера, - и в самом деле виртуозно применяет его ("Сострадая нищим, больным и сирым..."). Создает рок-композиции "Подростки" и "Дрожка" к повести А. и Б. Стругацких "Хищные вещи века", поясняя: "Это я проверил, что могу и так". Музыкальная составляющая у В. Шнейдера всегда играет подчиненную роль по отношению к тексту (этот признак он считал определяющим для жанра бардовской песни), хотя, несомненно, при чтении произведений, рассчитанных на слуховое восприятие, без мелодии, ритма и уникальной авторской интонации многое теряется: книга не способна заменить аудиозаписи. Но есть стихи, сами исполненные плещущейся в них музыки:

Где о столпы стотонные
Бьются споры бестемные,
Бродит ночами темными
Одинокая тень моя...

Среди наследия В. Шнейдера - лишь несколько циклов, составленных им самим: "Первый снег", "Дни недели", "Тень", "Хищные вещи века". Однако многие писавшиеся в разное время произведения сами собой увязываются друг с другом в тематические единства, вычерчивая область постоянных размышлений поэта: об эмиграции, о еврействе и иудаизме, о поэзии, о любви, о смерти... Таинственная алхимия претворения жизни автора в его творчество, к счастью, не поддается простому анализу. Принято считать, что лирика всегда исповедальна. Рискнем, однако, утверждать, что в лирике В. Шнейдера встречаются ситуации, которых не было в его личном опыте. И наоборот: под воздействием сильных переживаний Виктор, по собственному признанию, "успешно боролся с порывами написать что-нибудь рифмованное", памятуя, что художника ждет неудача, пока он сам - воплощение страсти, которую хочет выразить.

Набоков, я и К° (спасибо за вовлечение меня в неплохую К°) до оскорбленности настаивали всегда на неоправданности поисков сюжетных параллелизмов между жизнью и творчеством. Судить же о духовной жизни автора и душевной его работе по произведениям - простите, а на что ж они еще-то? То есть не следует думать, что жизненные обстоятельства и даже мысли героя (и автора как героя, то есть того, кто голосом Копеляна за кадром объясняет, что хорошо, а что плохо и как все было) совпадают с оными дяденьки сочинителя, но отношение к явлениям, естественно, сохраняется... Хм, вообще, очень это хорошее слово - "отношение". Числитель и знаменатель могут меняться. Если в качестве делителя автор подставляет не себя, а Спинозу или таракана, то и делимое должно пропорционально измениться. По законам уже не идеологическим, а арифметически-творчески-безусловным, квази-объективным. И отношение остается авторским. (Из письма от 10 ноября 1997.)

Есть много способов выдержать дистанцию, отделяющую открытость от непристойности. Лучший из них - мудрая, чуть горчащая шнейдеровская ирония и самоирония. Исповедальности препятствует и непременная вовлеченность литературы в существующую традицию (так, Л. Гинзбург отмечала, что мотив счастливой любви практически не имеет традиции в интимной лирике). Есть, кажется, лишь одна тема, на которую В. Шнейдер всегда высказывался с бесстрашно-доверительной откровенностью:

Но "весь я не умру", как завещал Гораций:
Пролезу, как в нору, посредством махинаций -
Настолько велико желание остаться,
Хоть в строчку, хоть в портрет, хоть в камень обратясь.

Еще рано говорить о месте погибшего поэта в русской литературе. Оставим это более отстраненным во времени и беспристрастным критикам. Цель составителей этой книги - поделиться с читателем радостью соприкосновения с миром Виктора Шнейдера.

Нина Алмазова