print     Герострат и Пандора
Постапокалипсическое интервью
Сайт Виктора Шнейдера
go to homepageвернуться на страницу прозы

Анна Крёте — маленькая сгорбленная старушка с трясущимися руками, но такими ясными, просто-таки лучащимися глазами, что трудно поверить, будто они не видят. Не могут видеть, как у всего поколения, пережившего Катастрофу. Как будто нарочно лишены наши старики возможности передать нам и это простое знание: какого цвета было небо, какого — солнце. Зато может Анна поведать о другом. Память у нее «уже не та», признается сама фрау Крёте, да и мне заметно, как смешивает она события, путает даты, известные каждому. И все-таки я не решился вносить исправления в ее уникальный рассказ.
— Для вас, молодых, родившихся уже в катакомбах, Франц Хёллер… Да нет, просто Хёллер — кто помнит его по имени? — это уже даже не легендарный злодей, а что-то вроде стихийного бедствия, погубившего планету, или другое имя Сатаны. В конце концов, это справедливо. Мыслимое ли дело — уничтожить Землю?!
— Фрау Крёте, — вяло возражаю я, — разве мы с вами сейчас не на Земле, а на Юпитере?
— Мы не на земле. Мы под землей. А под землей, по представлениям наших предков, был только ад. Рай — на небе. Что ж, еще лучше. Земля, как вы говорите, осталась. Он уничтожил небо!
— Ну, фрау Крёте, это вы как раз, как я вижу, изображаете Хёллера эдакой мистической силой. Все же справочники дают о нем представление скорее как о зарвавшемся одержимом ученом, во многом не ведавшем, что творит…
— Ничуть не бывало. Кем-кем — а профидиотом Франц не был. По-настоящему он любил, правда, только две вещи: химию эту свою и меня. Но понемножку интересовался всем, играл в шахматы, на скрипке…
— Хотел подражать Эйнштейну?
— Ничуть. Эйнштейна он презирал. Говорил, что тот двинул в молодости одну-единственную сомнительную, но оригинальную идею и дальше не достиг в науке ничего, а только лет сорок эксплуатировал славу этой давнишней теории… Что-то такое. Я в этом ничего не понимаю, а потому и не помню. Еще Франц писал стихи. Плохонькие, конечно, слабенькие, годные, да и предназначенные исключительно для домашнего, вернее сказать, моего прочтения. Что-то вроде:

Происходит такая
Цепная реакция:
Герда бросила Кая,
Кай бросил санки
И будет кататься
Теперь на танке.
— М-да, не Гёте… Но, кажется, здесь проглядывает четкая программа действий или, по крайней мере, угроза.
— Не знаю. Если действительно «Герда» — это я, то все тут неправда: во-первых, я его не «бросала». Я с ним просто никогда не была. За пятнадцать лет он делал мне предложение раз десять и неизменно получал отказ. Первый раз — чуть не сразу после нашего знакомства: он был уже студентом, более того, местной университетской знаменитостью, а я только заканчивала гимназию, и, конечно, мне было очень лестно… В общем-то я не собиралась ему отказывать, я просто хотела, чтобы он за мною поухаживал побольше и получше, а не так: veni, vidi…1 Он ведь, даже объясняясь в любви, не переставал смотреть на меня откровенно сверху вниз и улыбаться снисходительно-пренебрежительно… Уж не знаю, ждал ли Франц, что я тут же с визгом брошусь ему на шею, или, наоборот, был заранее запрограммирован на поражение, но мой отказ он воспринял гораздо серьезнее, чем я сама, и исчез. Я, помнится, даже плакала, как все по-дурацки вышло.
Анна улыбается. Я пытаюсь представить, что эта улыбка могла когда-то быть роковой, и у меня не получается: бесформенный излом белых, без кровинки, старческих губ, на которых примостились наподобие кошачьих усов несколько бесцветных упругих волосин. Кто-то когда-то эти губы целовал. Но не Хёллер.
— Франц пропадал недолго, но достаточно, чтобы у меня был уже Альбрехт, и я сказала: «Ты опоздал». А он ответил: «Если возможно было опоздать, значит, я как раз вовремя. Потому что ответ, зависящий от дня недели, меня не интересует». Тогда я подумала: «Хорошая мина при плохой игре. Должен же он хоть что-то ляпнуть в ответ, и желательно что-нибудь звучное», — но, похоже, Франц действительно в это верил. «Вечность» — это слово было его паролем. Он пошел в науку, потому что его интересовало нечто более нетленное, чем даже искусство. В искусстве его, кстати, волновала только классика. Он никогда не носил модных вещей… Нет, ничего общего с этими жюль-верновскими учеными не от мира сего, из книги в книгу путающими правую калошу с левой. Франц заботился о своей внешности, покупал дорогие костюмы, особенно после, когда у него появилась такая возможность, но это всегда были вещи строгого, опять же классического покроя. Надо понимать, потому, что костюм — это что-то вроде химического закона: его один раз нашли, и это навсегда… Я не знаю, сейчас еще носят костюмы?
Я молчу. Счастливая женщина! Видела бы она, в чем приходится ходить нам, детям подземелья. Но так как совсем ничего не говорить нельзя (слепая решит, что я ушел), то я возвращаюсь к теме:
— Итак, вы отказали Хёллеру во второй раз. Когда это было?
— Когда? Не помню уже. Но, по крайней мере, он еще не работал на военных. Потому что тогда это прозвучало в первый раз и только как план: он создаст оружие, которое уничтожит… Уничтожит все, что я люблю…
— …если он не входит в этот список?
— Не «если», а «потому что».
— Вы не поверили?
— Нет, почему. Я знала, что он дьявольски талантлив и маниакально целеустремлен… Хотя… Конечно, не верила. Разве в ЭТО можно поверить? В любом случае это был форменный шантаж, и я его возмущенно прогнала. Тем более, это просто смешно: у меня уже были дети, семья…
— Вы же сказали, вы только познакомились со своим Альбрехтом?
— Да? Ну, так это было в другой раз. Я же говорю, что предложение он мне делал раз пятнадцать. И из Америки прилетал, когда там работал, и даже один раз после того, как продал это свое творение Шейху и его искали Интерпол и ЦРУ как изменника, пробрался — я не знаю откуда, не знаю как… И что смешно: он был настолько сконцентрирован на себе, ну, и на мне, что остального, остальных просто не брал в расчет. Что он, не знал, что у меня муж, которому я всем обязана, et cetera? Знал прекрасно. Но считал, что это не имеет никакого значения, если я люблю его. Ведь уже не мальчишка был восемнадцатилетний…
— Все остальное человечество, да и природу, он что — тоже просто не брал в расчет?
— Наверное. В конце концов, ведь это не Шейх его нашел, а он Шейха. Когда все цивилизованные страны стали разоружаться… За пару дней до Катастрофы Франц прислал мне открытку, опять же с мотивами из «Снежной королевы» — это была его любимая сказка (не только в детстве, всю жизнь):
Слово «Вечность», сложенное из льдинок,
Скоро дотает до середины.
Говорят, он отравился заранее. Но это я уже, как и вы, только слышала…
Анна замолкает. Несколько минут не говорю ничего и я, погруженный в «переваривание» только что услышанного: Хёллер — влюбленный, играющий на скрипке, пишущий стихи… Может ли вместить такое мозг современного человека? В сравнении с этим воспевание Шекспиром одного из самых кровавых тиранов древности, Лира, — ничто!
— Последний вопрос, фрау Крёте. Видимо, дурацкий, но все-таки: ведь получается, Хёллер уничтожил Землю из неразделенной любви к вам. Если бы вы сейчас, зная, чем все закончилось, смогли бы вернуться в свою молодость, вы бы ответили Хёллеру «да»?
— Нет. Ни в коем случае. Торговать любовью — это проституция. Даже если тебе платят не деньгами, а солнечным светом и шелестом травы. И ведь не Христос же я, жертвовать своим счастьем — своим маленьким семейным счастьем — во имя человечества.

P.S. Редакция сочла нецелесообразным и даже преступным публиковать материал, очеловечивающий и, следовательно, пропагандирующий образ Франца Хёллера.

20 февраля 1995

1 Пришел, увидел… (лат.).