Смерть в конце тоннеля
Детективный рассказ
Сайт Виктора Шнейдера
go to homepageвернуться на страницу прозы

Согласно заключению судмед… О Господи! В общем, официальная версия происшествия такова: когда поезд въехал в тоннель, вагон сильно качнуло, и полный чайник, падая с верхней полки, ударил Иванова в висок, от чего тот и умер. Многое, однако, кажется тут сомнительным. Во-первых, почему никто ничего не видел? Во-вторых, зачем в купе чайник с водой? Не теплушка же, титан с кипятком перед дверью проводника всегда стоит, и в туалете кран есть. Да и вообще Иванов должен был ехать не в этом купе, а в соседнем. Говорят, зашел в гости. К кому? Погодите. Я как автор, конечно, это знаю и всезнанием своим поделюсь. Так дайте же потрепаться! Не думаю, что необходимость выслушать меня лишнюю минуту или там прочесть лишний абзац — слишком высокая цена за разгадку всех тайн.
Значит, кто вообще ехал в купе? Начнем, пожалуй, с Елизаветы Дмитриевны, тем более что чайник ее. Она типичная провинциалка, хотя и живет в Москве; родом из Бердянска (как и Иванов, кстати), куда и ехала погостить к своей сестре Алене. Та может подтвердить, что Лиза с детства отличалась добротой, но добротой какой-то бездарной, навязчивой и бессмысленной. Искреннее ее стремление помогать людям встречало обычно их непонимание и раздражение, но, даже нажив себе многих врагов деятельными попытками вмешаться в чужую жизнь, Елизавета в людях не разочаровалась. В молодости один инженер, который и привез ее в Москву, приохотил Лизу к христианству, причем к католической его версии. Но инженер-то вскоре бросил — и христианство, и ее, а вот Елизавета Дмитриевна так до сих пор и крестится всей пятерней, очень уж ко двору ей пришлось теоретическое обоснование и оправдание хронического доброделия. Увы, и в лучшие годы катастрофическая неизобретательность мешала воплотиться ее жажде самопожертвования сполна, постепенно же последняя выродилась совсем уж в гротескную мелочность: вот именно что до наполнения водой чайника на случай, если кто-нибудь из соседей ночью захочет пить.
Надо ли говорить, что Елизавета Дмитриевна изо всех сил пыталась поменяться местами с расположившимся над нею юношей и не успокоилась, даже когда тот объяснил, что специально попросил билет на верхнюю полку, потому что путешествовать на верхней любит больше. Два года он проспал на нижних нарах, и сознанье, что кто-то спит над ним, здесь, на гражданке, казалось ему несносным. Старший сержант Родионов уже четвертые сутки старался снова стать Ромой, но радист засел в нем сильнее, чем он сам ожидал, и колеса поезда, отстукивавшие всем убаюкивающий ритм, твердили ему морзянкой бесконечно повторяемое «Я-я-я-я-я». Это хвастливое «яканье» особенно болезненно отдавалось в череп после вчерашнего, да еще сушняк мучил. Так что принесенный предупредительной бабкой чайник перекочевал с утра к изголовью «вольноотпущенника».
Изредка открывая глаза, Рома видел напротив себя непомерно раскормленную одиннадцатилетнюю девочку все в той же позе: свесившую ноги и сгорбившуюся над книгой. Только когда поезд с судорогой останавливался на очередном вокзальчике, Сонечка выглядывала в окно и обводила глазами перрон, киоски и непременную парочку, в ожидании своего — другого — поезда длинно целующуюся, скучно и невдохновенно, лишь бы скоротать время, лишь бы скрыть, что нечего друг другу сказать. Соня завороженно следила за этим улиточьим обрядом, а затем, когда вагон приходил в движение (в первое мгновение все предметы и пассажиры брали с него пример, но быстро спохватывались и застывали на своих местах), принималась опять за книжку. Достоевский, захваченный отцом в дорогу для себя, а потом подсунутый дочке — лишь бы чем-нибудь занялась и не дергала его ежеминутно, — был девочке скучен. Она не понимала ничего, включая и то, что ничего не понимает, но сам процесс чтения (да к тому же «взрослой» книжки) доставлял ей тщеславное удовольствие, и она с усилием продвигалась дальше, не догадываясь, что усилия эти идут на отбивание любви к литературе на всю оставшуюся жизнь.
Сонечкин папа Семен сидел внизу, погрузившись в инженерные расчеты. Никакой срочности в них, признаться, не было. Просто в купе он неожиданно встретился со своей давней шапочной знакомой. Час они протрещали очень живо, перебрав в памяти всех немногочисленных общих приятелей. (Оба не видели никого из них уже по меньшей мере лет десять.) Следующие полчаса вяло делились рассказами о собственной жизни, при этом говорили все более и более на разных языках. Наконец темы для разговоров исчерпались окончательно. Однако присутствие знакомой стесняло Семена, просто игнорировать ее весь дальнейший неблизкий путь казалось неудобным, поэтому-то он и принялся за вычисления с такой демонстративной тщательностью. Поэтому же выходил курить чаще обычного и в тамбуре неожиданно встретил бывшего своего сослуживца.
— Иванов! — загоготал он. — Вот так встреча!
— Зюскин? Что за чудеса!
— Нет, погоди, пошли-ка в мое купе. Там ты увидишь, что такое настоящие чудеса.
Войдя в купе, Иванов увидел и сразу узнал Елизавету Дмитриевну, но изумился много меньше, чем ожидал Семен. «Продолжают общаться, стало быть, — мелькнуло у него в голове. — Может, даже женаты? Вот это был бы номер!» Елизавету же Дмитриевну как будто током ударило. В глазах у нее потемнело…
Ах нет, это во всем вагоне стало темно: поезд въехал в тоннель.
Что же произошло потом?
Как что? Я же сказал в самом начале: вагон качнуло, чайник, стоявший рядом с мучительно трезвеющим Родионовым, съехал с полки и, падая, ударил Иванова в висок. Что говорить, судьба…


Июнь 1997