Приговоренный Сайт Виктора Шнейдера
go to homepageвернуться на страницу прозы

 

Однажды — я был тогда совсем юн, лет шестнадцати, — мимо нашего дома гнали на казнь приговоренного. Обычно осужденные разбойники вызывали у нас жалость, даже излишнюю: все-таки смерти их предавали за дело — за убийство или грабеж. Но власть иноземцев была нам ненавистна, и суд, ими чинимый, не мог казаться праведным. Однако на этот раз все обстояло иначе. Именно народ добился приговора злодею, оскорбившему нашего Бога.
В чем именно состояло оскорбление, мы не знали. Слухи ходили самые разные. Доподлинно было известно лишь, что наместник отказал первым людям страны, требовавшим предать позорной смерти человека за преступление, оной по нашим законам достойное. А ведь самих нас права судить и наказывать лишили.
Наместник был славен нравом никак не кротким. Решив помиловать того, кто оскорбил нашего (но не его!) Бога, он думал не спасти этого вполне ему безразличного человека, но лишний раз унизить наше национальное достоинство.
Так мы это и восприняли и, собравшись под окнами дворца, стали скандировать: «Каз-ни! Каз-ни! Каз-ни!» И наконец наместник сдался, велел распять смутьяна.
Это было большой победой простого люда. Не только над наместником, вынужденным наконец-то прислушаться к волеизъявлению «плебса», но и над нашей аристократией, ибо мы добились того, чего не смогли они.
И вот, когда в объявленный час приговоренного под конвоем повели к месту казни, на улицы высыпали сотни любопытных. Еще бы! Каждый хотел своими глазами убедиться, правду ли говорят, что на груди и спине у злодея магические татуировки, сделанные в Египте, или что Сатана наделил его необычайной красотой, чтобы смущать женщин, а то еще, как утверждали некоторые со слов им излеченных, будто вокруг головы его светится нечто вроде обруча.
Когда преступник приблизился к моему крыльцу, я разглядел его и испытал некоторое разочарование: не было в его облике ничего замечательного, кроме следов побоев на лице и всем полуголом теле. Спина несчастного прогибалась, а ноги подкашивались под тяжестью креста, который он волок для собственной казни. Тут я увидел, как один из конвоиров толкнул его, поторапливая, и почувствовал жалость к осужденному и даже легкий стыд за то, как бездумно требовал в толпе его смерти. Ведь он, избитый и обреченный, наш, еврей, а ведут его собаки-эдомяне. И избили его в темнице не за то, что он оскорбил неведомого им Бога, а за то, что он еврей…
Только я это подумал, как приговоренный направился прямо к моему дому и, сбросив на землю крест, сел на пороге.
— Отдохну немного, — невнятно пробормотал он по-латыни конвоирам, в мою сторону и не взглянув.
Лицо мое как жаром обдало, так к нему прилила кровь. Мне казалось, что все-все — знакомые, соседи, просто случайные зеваки — смотрят на нас и понимают, что неспроста злодей выбрал для отдыха мой порог: я в мыслях пожалел его, оскорбившего Бога, и он, владевший секретами черной египетской магии, почувствовал это.
Прощать своих врагов учит нас царь Шломо. Своих, но не Всевышнего. Я подскочил к сидящему и, пнув его ногой, заорал:
— А ну, проваливай!
Негодяй повалился со ступеньки, на которой сидел, на землю, медленно поднялся, обернул ко мне свое заплывшее синяками лицо и, взваливая на плечи крест, стал бормотать бессмысленные угрозы:
— Ухожу-ухожу. Я-то ухожу. А вот ты… Дождешься… Я еще вернусь! Точно-точно тебе говорю, дождешься…
Видимо, этот мой юношеский поступок был особенно угоден Господу. Ибо с тех самых пор наделил Он меня долголетием, невиданным даже во времена Адама. Ведь вот, вдвое превысил я уже возраст праотца рода людского, почившего старцем, а я еще полон сил, и самому младшему моему сыну только стукнуло два годика.


22 тишри 5758 (23 октября 1997)