Твой отец

 

Твой отец часто мрачнеет, глядя на тебя. Твой отец постоянно ругает и наказывает тебя по пустякам и никогда не хвалит твоих рисунков. Зато Милли он просто обожает, балует, как может. Разницы в своем отношении к детям он и не пытается скрывать. Сколько раз скандалила я с ним из-за этого; сколько раз пыталась убедить тебя, что не надо на папу обижаться — он любит тебя не меньше, чем ее, просто девочкам требуется больше ласки, да ведь она же и младше… Я-то знаю, что не в том дело. Я прекрасно вижу, как отцовский взгляд скользит, не замечая, мимо твоих волос и ушей — точно таких же, как у него, — и упирается, застывает, прилипает к глазам и губам. Глаза и губы — не его. Глаза и губы — не мои. В их выражении, в мимике, в улыбке — Рэй. А уж с той поры, как в тебе, на мою беду, проснулся художник, твой отец окончательно перестал мне верить, что я ни разу, ни разу, ни разу не спала с Рэем!
Ах, как он рисовал! Несколько работ Рэя — графических и акварелей — долго висели у нас в доме. Твой отец никогда не просил меня их убрать, но я чувствовала, что это ему было бы приятно, и постепенно-постепенно раздарила все друзьям и родственникам. Особенно жалко было расставаться с моими портретами: их всего два — мое лицо, говорят, рисовать безумно сложно. Но ни на одной фотографии не получалась я так хорошо, а может быть, и не была никогда на самом деле такой красивой, как виделась Рэю и осталась запечатленной на его рисунках. (Эти портреты я отдала своим родителям, чтобы хоть они сохранились на память до поры, когда мне придется прибегать к картинкам на стене, а не к макияжу и косметике, чтобы произвести впечат-ление на гостя. Так родители потеряли их оба при переезде!)
Мне льстила влюбленность Рэя, его (художника!) преклонение перед моей красотой; за это приходилось порою расплачиваться, выслушивая пересказы какой-нибудь читанной им экзотики — индуистской Книги мертвых, скажем. Впрочем, едва ли не все мужики требуют, чтобы женщина изображала интерес к той не имеющей никакого отношения к реальной жизни ерунде, которая так заботит их самих, — Рэй не был тут несносней прочих. И уж во всяком случае не агитировал меня разделить его странные принципы, которых было у него хоть отбавляй, вплоть до неедения некоторых фруктов — тех самых, которые ты не берешь в рот из-за врожденной аллергии. Про принципы эти свои, происхождение их и смысл рассказывал он много, но таким отвлеченным тоном (как книжку читал), так откровенно не имел ничего общего его голос с жадно пожирающим меня взглядом, что ясно было: произносит он все это, только наивно полагая, будто развлекает меня, и чтобы не молчать перед очередным признанием в любви. Тем более, наверняка Рэй и сам чувствовал: в комплиментах и признаниях он так же угловат и неловок, как и в ласках.
Нет-нет, Рэй ничуть не был мне неприятен. Но ухаживания его я принимала все-таки лишь до известных пределов. Не то чтобы я не любила юного художника, но я любила твоего отца. И хранила верность ему. По крайней мере, в своих глазах: он-то наверняка счел бы вероломными и недопустимыми, узнай о них паче чаянья, даже те почти невинные поцелуи да объятия, в которых я не видела причин отказывать славному мальчику, если уж для него они были чем-то таким существенным. А с отцом твоим мы тогда еще не были женаты. Да, по правде сказать, и не собирались — это ты виноват. Всегда до той ночи мы были так осторожны, а тут… Мистика какая-то, смахивающая на дешевую символику в притчах наивных мудрецов: этой же самой ночью потерял осторожность и Рэй. Но совсем иначе: его машина врезалась на бешеной скорости в бетонную опору. Ужасно!
Всего за пару часов до того мы виделись. Поначалу он не мог скрыть своей мрачности, ревниво расспрашивал о твоем отце: наша связь была уже весьма явной, но мои недомолвки дари-ли Рэю возможность хранить видимость неведения. А он, хотя и боялся правды, как черт ладана, все требовал каких-то объяснений, каких-то обещаний… Я старалась увильнуть от первых и не была скупа на вторые: не хотела омрачать ему коротких часов наших редких свиданий — а отказаться от всего будет время до следующего раза. Он же принимал все за чистую монету и, измурыжив меня в своих неловких ладонях, укатывал счастливый. Да, я ручаюсь, что Рэй был счастлив, когда, в последний раз чмокнув меня, садился тогда за руль своей машины. И мой прощальный поцелуй достался ему там же, на автостоянке, а не на кладбище: хоронили Рэя в закрытом гробу — так обезобразило его, должно быть, при катастрофе.
Вскоре после похорон он приснился мне — в первый и последний раз: стоял виноватый, будто ворвался в дом без предварительного звонка, вертел что-то в руках — карандаш свой, что ли? «Извини, — говорит, — шел дождь, стекла запотели… Там поворот крутой был, а я отвлекся, и не сразу…» И так говорит все это, как будто передо мной оправдывается. «Понимаешь, я все о тебе думал. О нас… Нет, „нас“ не существует. О вас. С ним». Я открываю рот, чтобы как-нибудь увильнуть от темы, отшутиться по обыкновению, а он жестом останавливает и продолжает: «Когда душа вылетела… Это, знаешь, как по инерции: грудь в руль уткнулась, а для души не помеха, она дальше полетела. А я ведь только о тебе думал. О вас. Страсть к тебе тянула, а рев-ность — к нему. К вам. И действительно… Вы как раз… Тебе сейчас ребенка не надо бы… Извини. А я вошел… Я не хотел вас застать. Как в замочную скважину… Извини… А на похоронах, а? Боб-то? Эк разошелся!» — и засмеялся. Все.
А через девять месяцев родился ты. Твой отец — сперва он был так рад, так горд своим первенцем… Прости, Рэй, ты же понимаешь — я не могла назвать тебя так. Я даже намекала, но твой отец… И вообще, как ты смеешь от меня чего-то требовать?! Не сумел добиться моей любви ухаживаниями, так решил сыграть на материнском инстинкте, да?! А обо мне ты подумал?! Все мужики — такие эгоисты!


22 марта 1999