Прощание с Зурбаганом Сайт Виктора Шнейдера
go to homepageвернуться на страницу прозы

 

— Ничего не попишешь, придется уезжать, — тихо сказал мой миленький, нарушив долгое молчание.
Мы сидели при свечах, отмечая вдвоем день его рождения, цедили вино и слушали доносившиеся из-за стенки фортепьянные минорные аккорды: это два призрака играли в спальне на рояле. Вернее, играл — и довольно сносно — один, а другой, постарше лицом, неподвижно стоял рядом и глядел на нас сквозь дверной проем. Зачем нужно было портить такой чудный праздничный вечер, заводя печальные разговоры? Но мой миленький был в своем репертуаре: слова его прозвучали таким же диссонансом романтичной атмосфере, как долетавшая с улицы крикливая эстрадная музыка. Должно быть, магнитофон орал в доме у Мадонны — у кого еще и быть магнитофону? Не вставая с кресла, я дотянулась ногой до окна (пусть мой миленький полюбуется, получит удовольствие) и захлопнула раму — кричало заткнулось на полуноте. Хотела заодно уж и дверь в спальню затворить, но постеснялась призраков.
Миленький разлил тем временем остатки вина по бокалам, спросил:
— Сходить еще за бутылкой?
Живет он рядом с руинами Римских Бань и в их подвалах (ума не приложу, зачем римлянам в банях нужны были такие подземные лабиринты) оборудовал себе винный погреб. Мальчишки не зарятся на вино: просто не знают, что это такое, — думают, крысиный яд. Я и сама раньше не знала, пока с ними водилась, а не со своим миленьким. Хорошее вино, но одной бутылки довольно. Я отрицательно покачала головой.
— Куда нам ехать?
Видимо, мой миленький понял вопрос буквальнее, чем я его задала, или сделал вид.
— Первое время можно будет пожить у Грэев, — торопливо начал он.
Грэй — фамилия мужа внучки моего миленького. Но он всегда называет их так, по фамилии, как будто речь идет о семье приятелей. Видимо, стесняется того, что его внучка в полтора раза меня старше. А меня это как раз ничуть не трогает: я ведь себя ощущаю, пожив с моим миленьким бок о бок, не на свои годы, а старухой лет тридцати. А он… он тоже себя чувствует тридцатилетним. Так что мы ровесники. И моя старушечья мудрость говорит мне, что ехать никуда не надо — доживем и тут. Поэтому я грубо прервала его словесный поток в самом начале:
— Хочешь к Грэям — поезжай к Грэям. Я останусь тут.
Миленький посмотрел на меня с нежностью и как будто сочувствием. Я думала, он начнет меня уговаривать, и есть чем — какая жизнь в городе, в котором осталось человек пятнадцать жителей? Но он сказал другое:
— Мертвяки приходили.
Я непроизвольно повернула голову в сторону спальни, но призраки, как всегда, когда пытаешься смотреть на них прямо, уже испарились с роялем вместе. А когда музыка прекратилась — и не поймешь.
— Я видела.
— Так, ты уже их видишь, — пробормотал мой миленький и сокрушенно покачал головой. Но это он сказал себе. А мне, помедлив: — Через неделю их сюда больше придет.
Что-то обжигающе горячее словно разлилось из моего сердца по всему телу. Звенящие звездочки разлетелись в голове — сыпанули в глаза и в уши, запершило в горле. Но это прошло почти сразу, и в наступившей тишине стало слышно, как муха прожужжала под потолком и с тихим всплеском вылетела сквозь стену на улицу. По штукатурке разошлись мелкие круговые волны и быстро улеглись.
— Больше… на одного? — Я вдруг осознала, какой по счету день рождения моего милого мы тут справляем: восемьдесят второй.
— На одного? — Он удивленно поднял брови, не понимая вопроса. Потом сообразил и расхохотался — сухо, будто закашлялся. — Еще чего! Мно-ого больше: через неделю — Вальпургиева ночь, вот они и явятся попраздновать.
Я тоже рассмеялась своей глупой догадке — звонко и, надеюсь, достаточно обворожительно, но мгновений пережитого мною только что чувства почти уже свершившейся потери хватило, чтобы избавиться от всяких сомнений.
…Через неделю мы пошли прощаться к Мадонне.
Мадонной ее прозвали за сознательные попытки походить на знаменитую американскую поп-звезду и за то, что поселилась в бывшем костеле Святой Девы Марии на Столбах. Богачка, знаменитость (уж не знаю: я о ней, по крайней мере, раньше ничего не слышала), уставшая от славы, — она единственная переехала в наш город, когда все покидали его. В Зурбагане оставалось к тому моменту всего человек двести. Как мечтала я посмотреть поближе на эту таинственную диву, а уж попасть к ней в гости!..
Оказалось, мой миленький успел свести с ней приятельство, и мечту мою можно воплотить в любой момент. Но, стоило ему нас познакомить, я поняла, что Мадонна эта — обыкновенная вульгарная баба. Разбухшая и полуразложившаяся, точно мертвяк, только и разницы, что ступеньку смерти перескочила. Неужели такая пакость может приглянуться моему миленькому — даже просто для общения? Однако больше-то водить знакомства стало и не с кем, а мой миленький — человек контактный, энергичный; так что я уж старалась ходить в гости вместе с ним.
Признаться, пешком одолеть расстояние до дома Мадонны моему спутнику тяжело. На коляске я бы отвезла его в два счета, но я боюсь даже заикнуться о такой возможности, когда он сам не просит, чтобы не задеть его самолюбия. Вот и теперь мы медленно шагали под руку к бывшему костелу. Особенно беспокоил меня, как всегда, переход через улицу — она там широкая, а машины выскакивают из-за поворота. Конечно, скорее всего, как и прочие призраки, машина исчезнет, не успев соприкоснуться с человеком, но лучше не рисковать. Поэтому мы обходим иногда, когда погода и самочувствие позволяют, с другой стороны Бань — получается длиннее, но спокойнее.
Погода стояла как раз чудная. Мальчишки играли на пустыре за Банями в подобие хоккея на траве, используя вместо одной штанги ворот торчащую из земли римскую колонну, а другую определяя по неведомым мне признакам. Может быть, шайбой-жестянкой следовало попасть прямо по колонне? Не знаю, не похоже… А спросить не могу: меня они, видите ли, игнорируют. Их дело.
Нас деловито обогнала кошка, гордо тащившая в зубах пойманного ею эльфа или стрекозу — я не успела рассмотреть.
Дверь костела была распахнута. Безвкусная музычка, извлекаемая маломощным приемником из эфира, грохотала трубно, отталкиваемая с силой всеми церковными стенами. Мой миленький окликнул хозяйку по имени (что-то итальянское, не могу запомнить, по мне, Мадонна — и Мадонна), и она спустилась к нам с хоров. Приветственно расцеловавшись с гостем, она и меня хотела было отметить своей помадой — едва увернулась.
— Вот, Челита, прощаться пришли, уезжаем, — просипел мой миленький.
— Да ты с ума сошел! — взвизгнула та и замахала руками протестующе и одновременно пригласительно: мол, проходите уже, не стойте на пороге.
Дом Мадонны, конечно, богатством действительно поражает: все церковное убранство осталось на месте, и в свободное пространство вписалась домашняя утварь и мебель. Так, у алтаря стоял круглый обеденный стол и настоящие деревянные стулья, вызывавшие у меня каждый раз прилив восторга: у остальных-то только мягкие кресла в домах. Или железные стулья — в общем, то, что нельзя пустить на дрова.
Пока мы шли к столу и рассаживались вокруг, Мадонна тараторила о каком-то сне, который ей прошлой ночью как раз «что-то подобное и предрекал». Я хотела спросить, не велика ли честь для такого «события», как отъезд старика-соседа, — быть предсказанным в вещих снах, но сдержалась. Мадонна села на свой табурет, и болтовня ее прервалась буквально на полуфразе, как будто она механическая кукла, говорящая только поставленная вертикально.
— Куда едешь-то? — спросила она совсем другим тоном. — К внучке?
Дикая бестактность! Я себе никогда такого не позволяю. Мой миленький нахмурился и ответил ворчливо:
— Только на первое время, перекантоваться. Сами, бог даст, не пропадем.
— Тебе какое-нибудь пособие полагается? Пенсия?
Откуда только эта избалованная судьбою цаца слова-то такие знает?
— Нет. Но мы работать будем.
— Ты будешь работать? Ты — старик! — повысила голос Мадонна. — Пойми наконец: ста-рик! В твоем возрасте…
— А в моем? — спросила я невинным голоском. Меня тут и вовсе в расчет не принимают, как будто я не человек, а мертвяк.
— Она что-нибудь умеет? — осведомилась Челита, так и не взглянув в мою сторону. — Или только…
По счастью, она не докончила фразы. Иначе мой миленький, надеюсь, все-таки влепил бы ей пощечину.
— Она почти успела закончить школу, — пробормотал мой кавалер смущенно, точно в чем-то оправдывался. — Пока школа была. Потом я с ней немного занимался… Химией там…
Ишь чего вспомнил! Действительно, было разок, что у меня в гостях от скуки я дала ему прорешать свою годовую по химии (он постоянно хвастал, что был силен в этой науке лет шестьдесят тому назад). Выпускник Второго Зурбаганского Ремесленного училища и впрямь посрамил нынешнюю школярку, ответив на пару «не взятых» мною вопросов. И долго объяснял, почему превращение ртути в золото проходит прекрасно и известно было еще средневековым алхимикам, а такая же, казалось бы, реакция по получению серебра из кадмия не проходит вовсе. Мне запомнились из всего объяснения пакостное слово «лантаноиды» и гордый блеск глаз моего миленького.
— Устроимся как-нибудь, — убеждал он теперь Мадонну наиграно бодрым голосом.
— Асенька, поднимись наверх, выключи радио, будь добренькой, — соизволила наконец обратиться ко мне наша гостеприимица, приправив эту сомнительную награду, во-первых, поручением, а во-вторых, обращением, которое я терпеть не могу. Мне папа с мамой дали красивое имя, так извольте не сокращать его и не калечить! Когда-то я, правда, расстраивалась, что каждую вторую девчонку в Зурбагане тоже зовут Ассоль, но теперь-то никакой другой девчонки в Зурбагане и нет. Если, разве что, не считать городской дурочки Фрези, что обожает топтаться в каждой луже. Но ее лучше не считать.
Я поднялась на хоры, туда, откуда орал транзистор, и переполошила своим приближением мирно спавших вниз головой ангелков. Те тучей взмыли под купол и стали носиться там рядом со средневековыми фресками, которых снизу я рассмотреть не могла никогда.
Адам и Ева с огромными башками на маленьких тельцах — головастики рода человеческого — стояли под яблоней и жадно тянули рахитичные ручонки не вверх, а к змею. Черт не черт, но кто-то рогатый стоял на горе меньше его роста высотой и грозно указывал на две закругленные сверху таблички в своей руке. Тетка, наполовину превратившаяся в кристалл соли, смотрела на горящий Зурбаган (город был запросто узнаваем по римским постройкам, уже и во времена художника таким же разрушенным, как и сейчас), а ее муж, старикан, чем-то напоминающий моего миленького, улепетывал без оглядки, обняв руками двух молоденьких девиц.
Выключив постылое радио, я втянула ушами тишину так же жадно, как втягиваешь ноздрями свежий воздух, выйдя из помещения навроде дома Мадонны. И тут до меня донесся шепот: собеседники не учли особенности старинных церквей разносить каждый шорох, раздавшийся у алтаря, по всем уголкам здания.
— Куда ты с нею-то лезешь, безумный?
— Обуза… Я знаю, что обуза… Но как же я без нее? Ничего не попишешь…
Меня бросило в жар и в холод одновременно: это я-то тебе обуза, сморчок дохлый?! Школу, видите ли, не кончила, аж полгода не доучилась! Можно подумать, ты, лантаноид гнойный, за аттестат меня лапал! Спасибо, миленький, хоть не бросаешь, пусть и так обреченно: ничего, мол, не попишешь. А Червита-то эта хороша, крыса церковная! Услала меня на минуточку всего — и ну накручивать. Правильно, чего там: куда ты с ней тащишься? Зачем она тебе? Что, девок в большом городе мало? А то лучше возьми вместо нее в Лисс меня — такую распрекрасную-разбогатую-раззнаменитую Мадонну.
Я слетела вниз, обогнав звук собственных шагов по ступенькам.
— А вы, госпожа Фелита, уезжать не собираетесь? — спросила я громко, любезным тоном, возвращаясь к столу.
Мадонна посмотрела на меня замученными, несчастными глазами и коротко кивнула:
— Собираюсь. Нечего мне тут делать, — и продолжила, обращаясь уже только к моему миленькому: — Я сказать не успела, так ты меня своими планами огорошил. Почудила, поскрывалась от репортеров — и будет. Я уже и чемоданы паковать стала. Она, поди, там наверху видела. Из Голливуда пишут…
Очень мне надо чужие чемоданы высматривать. Я подошла к своему спутнику, наклонилась к его уху, одновременно просовывая уже ладонь ему под мышку, чтобы помочь встать:
— Пойдем, пора уже, что засиживаться, — это шепотом. И громко: — Ну, всего вам доброго, госпожа Чевита. Пора нам: тоже чемоданы паковать будем.
— Если вдруг найдем чемоданы и что паковать, — вставил мой миленький. — Ну, прощай, Челита.
Он попытался сделать шаг к ней, но я уже настойчиво тащила его к выходу. В самых дверях остановилась на минутку, развернулась (полюбуйся, распрекрасная Мадонна, моим контуром: ты о такой фигурке даже в свои лучшие годы и не мечтала), звонко выкрикнула:
— Удачи вам, госпожа Челица, счастливо добраться до Голливуда! Будете в Лиссе…
— Не буду. — И это все.

Сборы заняли два дня. Чемодан все-таки нашелся. И чем его набить до отказа и неподъемности — тоже. Двое мальчишек, бесшумных, как мертвяки, возникли рядом со мной, стоило нам с миленьким выйти из дому (в последний раз!). Не говоря ни слова, они приняли у меня из рук чемодан и тащили его до самой автобусной остановки, а там, опять же подобно призракам, исчезли раньше, чем я успела сказать «спасибо».
На автобусной остановке я не выдержала и разревелась:
— Я не могу! Я не должна!.. Здесь родители, здесь все…
Мой миленький гладил меня по голове, как двухлетнего ребенка, и утешительно бормотал:
— Ничего, ничего, вот увидишь: большой город, много людей, ты даже и представить себе не можешь жизни там.
На минуту ему удалось меня успокоить, но новая волна слез оказалась еще пуще прежней и даже прорвала плотину, сдерживавшую ни разу до тех пор не высказанный главный притаившийся во мне страх:
— Ты там меня бросишь!..
— Ну что ты, милая, ну что ты… Ну куда ж я от тебя… — засуетился он и вдруг усмехнулся и закончил фразу: — Без инвалидной коляски.
Тут подошел микроавтобус.
— Не наш?
— Вряд ли, — ответила я, всхлипывая, и привычным жестом перекрестила машину. В отличие от предыдущих, эта не рассыпалась в прах. — Наш.
— Два до Лисса, — сказал мой миленький шоферу, вскарабкиваясь в автобус, и протянул пожелтевшую ассигнацию с масляным пятном. Тот недоверчиво повертел ее в руках и молча вернул пассажиру.
— Девушка, тоже едете? Ну так садитесь же! Дверь плотнее закрывайте! — Ко мне он обращался с какой-то нарочитой резкостью.
До границы Зурбагана доехали молча. Мой миленький сжимал мое колено и неотрывно смотрел на дорогу. Я пыталась ловить последние, должно быть, в жизни пейзажи родного города: руины античные, средневековые, современные были для меня сейчас в равной степени прекрасными и родными. Шофер насвистывал печальный мотив, показавшийся знакомым. Ну точно: именно эту мелодию играл на днях мертвяк на рояле.
— А в Лисс — к кому едете? — нарушил молчание водитель, как только выехали на магистраль.
— К внучке, — ответил мой миленький и как-то вмиг превратился в того, кем и был на самом деле: немощного, немного нелепого старика. Он не может больше жить самостоятельно и поэтому перебирается к внучке. А сопровождающая его девчонка — шустрая домработница, заботливая соседка, добрая попутчица… Ей семнадцать лет, большой полнокровный город Лисс ждет ее с распростертыми объятиями, и смешно даже думать, что она останется рядом… Старик зашелся в приступе кашля. Впрочем, может быть, и смеха: я никогда не могла различить.


22 марта 2000